Заключение

Непросто подвести общий итог коллективного труда, еще не остыв от его создания и понимая, что не нам его оценивать. Вот все же кое-что в порядке самокритики.

Отталкиваясь от классической монографии предшественника, мы хотели набросать панораму вековых городских и сельских сдвигов в России. По ходу дела задача разбухала, и все равно историки найдут в книге свои изъяны, демографы - другие, коллеги-географы - третьи. Таковы уж работы “на стыках”, и наш стык (научный жанр), как минимум, тройной: историческая география населения. И он не исчерпан. Недостает микрогеографии города и деревни, анализа планировочных идей, транспортных и многих, многих других процессов и проблем, важных для расселения.

А то, что есть, не ставит точки в старых спорах, да мы не ставили такой задачи, как и никакой специально прикладной. Но теперь попробуем уточнить некие позиции и извлечь уроки. Хотя бы для самих себя как профессионалов и как граждан России, а тем самым “для народа” и его “слуг”, если захотят услышать.

Сначала о периодизации развития и расселения в ХХ веке, хотя это не совсем наше дело. Пожалуй, основных эпох тут четыре: досоветская, раннесоветская, позднесоветская и постсоветская. Названия говорят о центральной роли “царства социализма” в этом столетии, да и пролог с эпилогом симметрично несвободны от его влияния: напомним о революциях-мятежах 1905 и 1993 гг., о Думах, столыпинских и “возвратных” миграциях 90-х гг. Но главное тут - тотально советское, безрыночно-командное время, время государственной общины или общака (кому как ближе). Оно заняло примерно 60 лет с 1925-30 по 1985-90 гг. и, в свою очередь, делится на две 30-летки.

Первая, с коллективизацией и индустриализацией, войнами и голодовками, страхом и единомыслием, энтузиазмом и репрессиями, ускорила мобильность экономики и населения. Огромная опустошительно-созидательная работа лишь к концу этого периода или в начале следующего выразилась в крупных переменах и сдвигах. Страна стала по преимуществу промышленно-городской, наемно-рабочей сверхдержавой, стал расти уровень жизни, в том числе в скудевшей людьми и стягивавшейся к центрам сельской местности, пополнялись ряды городов-миллионеров, агломераций и периферийных промузлов и т. д.

Тем не менее более мирный зажиточный позднесоветский период, по всем опросам любимый россиянами за эти качества, отмечен нарастанием кризиса режима. Его лидеры из великих, мудрых и страшных становились смешными. Борьба населения с государством за блага и накопления начала складываться едва ли не в пользу первого, в том числе за счет повального и почти легального воровства. Многое, в том числе в расселени, шло по инерции. Попытки сочетать старые стратегии (сдвиг на восток, вплоть до БАМа) с новыми (военный паритет и космос, массовое жилье, автомобилизация и др.) и с исправлением замеченных изъянов (программа подъема Нечерноземья) были не очень удачными, несмотря на все затраты. Становились все более заметными социальные, идеологические и географические контрасты, нарастало ощущение разноликости и разновекторности.

Теперь посмотрим на все это с другой стороны, давая комментарии к ряду вопросов о судьбах страны – из тех, что сто лет назад называли проклятыми.

Вперед или по кругу? Век могучих рывков и резких срывов России не изменил ее скромного полупериферийного места в мире по уровню развития и благосостояния. Хуже того, начав на подъеме и с радужными надеждами, она завершает столетие едва ли не у разбитого корыта. Но те давние надежды разбились о гряду бедствий, разбивших и старую, “первую” Россию века. А кризис, сломавший “вторую”, может и должен вывести “третью” к новому взлету. Поиски его духовной опоры давно не велись так активно.

Эти циклы – не бесплодные и порочные круги. Россия – не триумфатор, но и не жалкая жертва жестокого века. Сто лет перемен сделали ее иной. Помимо прочего, сдвинули на восток, к Уралу, ее демоэкономические центры, заметно выровняли заселение и освоение крупных частей; одно время даже их развитие казалось весьма однородным. Но главные перемены связаны с демографическим переходом и урбанизацией. Их никак нельзя считать только следствиями или средствами индустриализации и военно-технической гонки, хотя ясно, что страна крестьянской утопии (по А.В.Чаянову) просто не могла делать ракеты. Мы отмечали, что урбанизацию дважды или трижды прерывали большие кризисы и смуты, что реакцией на них бывало бегство из городов. И, кажется, забыли, что она же помогала людям вынести другую напасть – слишком крутые перемены, взлеты, и не только пережить их, но приспособиться к ним.

Урбанизация – необходимое (недостаточное) условие современной самоорганизации общества, новой стабильности. Да, ее отличали молодость и спешность. Многие города еще станут городами, а не фабричными деревнями, научатся жить по-городскому, а не выживать на подножном корме, начнут развиваться и развивать свое сельское окружение, более зависимое от городов, чем 100 лет назад. Такова сегодня России. Она разочаровывает идеалистов всех мастей, но это их проблема: не надо было очаровываться.

Потери или обретения? Всякое развитие есть путь обретений и потерь, в том числе безвозвратных. Путь от традиционной общины к гражданскому обществу усеян утратами прежней гармонии и стабильности, упадком морали, ростом преступности и т. п. Но еще Д.И.Менделеев (1907, с.64) назвал полуребяческим плач по “первичному патриархальному быту”, характерный даже для таких “передовиков”, как Ж.-Ж.Руссо и Л.Н.Толстой.

Среди приобретений и утрат были географические: внешние (расширения и сжатия территории страны) и внутренние, менявшие пропорции обжитых (освоенных) и пустынных земель. Расширение зон освоения на север, на восток и на юг, потери населения и его откачка в города сделали “прорехи” в староевропейском ядре, где расселение превратилось из равномерного в “пятнистое”. Став городским, это ядро потеряло деревню и с ней большие массивы сравнительно густонаселенной территории. Есть утраты в системе городов, и не только в ходе “естественного отбора”. Увеличив число городов-миллионеров с двух до дюжины, Россия по существу потеряла былую двустоличность. Ну а потеря многих миллионов жизней, которыми оплачены наши эксперименты, победы и поражения, невосполнима даже чисто количественно (демографический переход позади).

Вывод: нет человекорасточительству и прожектам великих сдвигов! Между прочим, становясь горожанами, мы теряем старосельскую независимость от сложной техники жизнеобеспечения. Что бывает с городом без света, тепла, воды и внешнего снабжения, показал блокадный Ленинград. Ныне на нас надвигается (Север и Восток местами захватила) “проблема 2003 года”. С ней не сладить без экономического роста и инвестиций, но рост может упереться в нехватку рабочих рук во многих местах и секторах хозяйства. Разрывать круг придется и путем технической модернизации, и с помощью миграций, снова растущих. Не мы одни, весь “мировой город” испытывает демографический натиск “глобальной деревни”. С этим бременем нашей близости к развитому миру тоже надо учиться жить не поддаваясь этнофобиям и расизму, выдерживая и этот тест на цивилизованность.

Быстрее или медленнее? То, что страна великих реформ и реформаторов как бы топталась на месте, нажив комплекс вечного студента, связывают с внешней и верхушечной модернизацией, с ускоренным бегом вдогонку за лидерами. По В.О.Ключевскому, это ведет к перенесению чужого наскоро. А вздергивание на дыбы, “просвещение с кровопролитием” рождают раскол; новые, но чужие порядки воюют со старыми и родными (чей срок, быть может, не вышел), верхи с низами, западники со славянофилами. Вопрос о скорости вбирает в себя и такие: как все или по своему; добровольно или принудительно?

У нас конфликт скоростей, экономических укладов и социальных слоев – это также конфликт территорий: Запада и Востока, Севера и Юга, центра и провинций, русского ядра и нерусских окраин. Если реформаторы как-то обманывали время, то вязли в пространстве, и вязли тем глубже, чем меньше с ним считались. Во времена В.П. рецепт ускоренного развития был ясен, и промышленно-городские очаги уже имелись от Варшавы до Уфы, от Архангельска до Баку. Казалось, чем их больше, тем крепче разделение труда, связи городов друг с другом и с селом... Но вот всюду насадили однотипные заводы-НИИ, повязали их “шефской” помощью ближним совхозам, не думая о том, где это привьется, а где превратится в откровенную профанацию, и чем закончится.

Мораль очевидна: перескакивать в пространстве так же опасно, как во времени, а в сущности это одно и то же. Меняться лучше часто и помалу, чем редко и круто, но и тогда поспешать осторожно, “стоять за ценой” реформ, понимая, как трудно жить у нас (не только в Китае) в пору перемен и как важно, чтобы они были внятны и нужны низам “на местах”, от Москвы до окраин. Потому что только все вместе мы, москвичи и магаданцы, крестьяне и президенты, либералы и коммунисты, русские и башкиры, – Россия. Кстати, напомним, что центр ее населенности давно находится именно в Башкирии и в силу изложенных в этой книге обстоятельств, видимо, останется там надолго.

Земля и люди – два наших главных богатства и две главных боли. Как показывают история с географией, в обоих случаях количество само не переходит в качество. Давно известно, что богатство измеряется не изобилием природы, не размерами территории и населения и не числом заводов, а состоянием людей, качеством их жизни. Люди и земли у нас в основном бедны, сильно запущены. Это и есть наша основная проблема.

Любая нация мечтает об экономике, дающей всем шанс на достойную жизнь. Но экономика упрямо не желает расти равномерно, а выбирает некие точки, особенно если рост стартует сызнова, после суровой встряски. Тут необходимы подвижность, переток капитала и работников из одних сфер и районов в другие, то есть развитые рынки. В России создать их нелегко, в том числе из-за расстояний и различий между регионами, влияющих на цены. Хотя на то и ХХI век, чтобы преодолеть замкнутость и застой в любом месте, чтобы люди с помощью информационных систем, как минимум, знали, что где и как, и могли свободно, сознательно выбирать, где им жить и работать.

Выбирая же стратегию развития, следует помнить, что это прямо или косвенно выбор между теми же Западом и Востоком, Севером и Югом, центрами и периферией (в частности, между городом и селом), этнически русскими регионами и автономиями РФ.

Первая альтернатива у нас лишена киплинговского этнокультурного контекста. Как же им не сойтись, если наш Восток (Азия) – та же, попозже и пореже освоенная Россия, а доля русских в Сибири выше средней по стране? Но пусть и в европейской части этого не забудут, особенно при смене экономической модели, скачках цен на нефть и т. п.

Север-Юг – ось отчасти культурно-политическая, этническая и субэтническая. Север – это надежный тыл, природный резерв, но притом и огромная, суровая пустыня. Юг у нас невелик и небогат, зато густо населен, притягателен для мигрантов, хотя вместе с тем пестр и беспокоен. И, при всей их важности, опорнее и важнее Средняя Россия, Главная полоса расселения (как массовый средний класс важнее и опорнее нуворишей и люмпенов).

Третья дилемма – самая повсеместная и социально значимая, затрагивающая больше всего россиян. Но тут свои барьеры, а в пространстве так же рискованно перескакивать через зону, тип местности, как во времени – через стадию, цикл. Если Россия – архипелаг центров-островов в море периферии (при дефиците полупериферии европейского типа) и если море потому запущено, что хилы острова, то реанимация пойдет от островов и не в открытое море, а сперва в прибрежные воды – пригороды с их особой средой, бойким земельным рынком и т. п. Вторичное сезонно-дачное заселение зон сельской депопуляции давно идет дальше. Эту народную волну нужно стимулировать и использовать для поддержания инфраструктуры, социального контроля за территорией, для того, чтобы средние капиталы не бежали из страны. Можно пустить ее на самотек, но вот бороться с ней – право, себе дороже.

Четвертая пара кажется наиболее актуальной для сохранения единства страны, хотя нынешний регионализм (“регионализация”) и пресловутая асимметрия РФ по сути своей шире, чем проблема автономий. В момент, когда пишутся эти строки, весьма злободневной стала такая альтернатива: реинтеграция или новая централизация?

Советский опыт говорит о том, что первую в принципе можно то ли заменить второй, то ли навязать с ее помощью. Но тогда придется идти дальше назад: закручивать гайки некой идеологии, вешать замки на границах, восстанавливать Госплан и Госснаб (на которых, по словам А.Г.Вишневского, сломал зубы раннесоветский федерализм). И мы опять влезем в большой цикл регионализации, которая будет ставить страну на грань распада при любом ослаблении верховной власти. Ведь связи, навязанные сверху, прочны до тех пор, пока прочен сам “верх”. Нет, пусть уж маятник регионализма-централизма (и ему подобные) раскачивается почаще, но зато с меньшей амплитудой.

Это не значит, что не нужны противовесы регионализму субъектов РФ сверху и снизу. Все проекты надстройки верхнего “этажа”, будь то 11 районов, 8 межрегиональных ассоциаций или 7 президентских округов, исходят из того, что 89 субъектов – слишком много, что их рамки узки для формирования рынков. Но по единицам такого типоразмера, по крупным плитам страну вообще-то и расколоть легче. Представим хотя бы Исламскую Горскую Конфедерацию вместо одной Чечни. Противовес снизу – местное самоуправление, хотя в регионах оно сочетается с вертикальным, по сути унитарным делением, роль которого особенно велика в бюджетных делах. Между тем, из всемирной истории известно, что с удельной (феодальной) системой трудно покончить без прав и свобод муниципий, прежде всего городов. Потому что это фокусы и базы внутри- и межрайонных связей, широкой экономической и социальной интеграции Первый постсоветский Кремль пытался дружить с союзами городов “против” губернаторов. Второй – нет и, может быть, напрасно.

Однако непреложным остается следующее: если в каждом отдельном случае допустимо тянуть за одно ключевое звено, то в каждом общем – лучше забыть об этом: цепь на то и цепь, что целая. Значит, не “или-или”, а только “и”!

Получить документ в формате Microsoft Word (в архиве ZIP)

Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен / Под ред. Т.Нефедовой, П.Поляна, А.Трейвиша. - М.: ОГИ, 2001


1 Историки, например А.С.Панарин (Реформы…, 1996, с. 252), находят поразительное сходство нашего кризисного времени с эпохой сложения Московского царства: то же чувство одиночества и страстное искание своей евразийской идентичности, места между “латинским” Западом и исламским Востоком.

2 По данным Б.Н.Миронова (1999, т.2, сс335-356), “физиологический статус” как часть качества жизни падал в эпохи реформ и кризисов – петровских, 1850-70-х гг., столыпинских, большевистских. Но советское время в этом смысле не худшее. Причины автор видит в демопереходе и женской эмансипации, снизивших затраты на семью и воспроизводство человека, в равномерном распределении благ, что компенсировало скудость среднего уровня, в мобильности и смешивании населения (гетерозисе). Все это стало возможным благодаря урбанизации.

3 Напомним, что по нашим расчетам зоны с плотностью 10-50 чел./кв.км уменьшились за век вдвое, на 1 млн. кв. км. В Европе, даже в северных странах и Англии (аграрный переворот и искоренение крестьянства с ХVI в.), такому вторичному запустению мешала густая сеть городов. А в США и Канаде, где масштабы потерь тоже велики, им не придали особого значения, поскольку они не сказывались на продовольственном положении.

4 Напомним, что в СССР дважды пытались заменить отраслевой принцип руководства территориальным – в конце 20-х гг. и на рубеже 60-х. Но плановая индустриальная экономика не вписывалась в рамки регионов, и управление ею возвращали в руки наркоматов (министерств), забывая о лозунге комплексного, гармоничного развития территорий. Еще 30 лет такого управления подвели республики и регионы к “бунту” на рубеже 90-х гг. и, наряду с другими факторами, к распаду СССР.