1.2. Двадцатое столетие: путем демографических катастроф

Россия: территориальные рамки

Учет населения

Динамика населения России и демографические катастрофы: периодизация

Начало века: столыпинские реформы и всплеск эмиграции

Первая демографическая катастрофа (1915-1922 гг.)

Вторая демографическая катастрофа (1930-1936 гг.)

Третья демографическая катастрофа (1941-1948 гг.)

Население России во второй половине ХХ века

Тенденции конца восьмидесятых и девяностых годов

Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский в демографическом контексте века


А теперь обернемся на уходящий век и, помахав ему на прощание, взглянем на него глазами потомков Вениамина Петровича.

Увы, это должен быть грустный взгляд. Изменения за столетие произошли самые что ни на есть разительные и не самые радужные!

Были в ХХ веке и тихие, спокойные полосы – периоды плавного, эволюционного развития, как были и периоды революционного “бури и натиска”, например, урбанистического, и периоды самых настоящих общественных и демографических катастроф.

Последних за столетие набежало столько, сколько никогда прежде не бывало: две мировые войны, одна гражданская, две революции, геноцид евреев, несколько голодоморов и, наконец, Чернобыль, - зарево и марево всех этих катаклизмов не рассеялось и по сей день.

Россия: территориальные рамки

Стоит начать с беглого очерка трансформации самого понятия Россия, ее внешних границ и реального территориально-административного содержания. Впервые термин “Россия” прозвучал еще в XV веке, но как обозначение государства официально утвердился лишь в начале XVIII века.

Та государственно-территориальная целостность, которую мы привычно ассоциируем с Российской империей, в своих общих чертах сложилась лишь во второй половине XIX в., когда к ней были присоединены такие регионы как “замиренный” Кавказ, как Дальний Восток или как Средняя Азия. Но были в те годы и “потери”, например, проданная в 1867 году Аляска.

Неудачными с точки зрения экспансии были и войны начала XX века: в 1905 году в войне с Японией Россия, согласно Портсмутскому договору, потеряла южный Сахалин и города Порт-Артур и Дальний на Дальнем Востоке, а в 1918 году - Брестский мир стоил ей многочисленных земель на западе, включая и Украину.

Февральская и Октябрьская революции 1917 года не только низложили монархию, но и практически положили начало процессу распада Российской империи: с августа 1917 года по январь 1918 года существовала Российская республика, а в январе 1918 года была конституирована Российская Советская Федеративная социалистическая республика (РСФСР), в декабре 1921 года ставшая одним из учредителей СССР, просуществовавшего до декабря 1991 гг. Под эгидой СССР большевикам вскоре вновь удалось собрать в единое государство большую часть земель Российской империи, но уже без Польши, Финляндии и Прибалтики.

Вторая мировая война началась для СССР крайне неудачно. Потери территории и контроля над населением были поистине катастрофическими. Территории, оказавшиеся под оккупацией, к началу 1943 года составляли 1,926 млн. кв. км1. Проживало на них в довоенное время 88 млн. чел., или 46% населения страны2. На подвергшихся оккупации территориях работало почти 2/5 несельскохозяйственных трудовых ресурсов СССР — 11,8 из 31,2 млн. рабочих и служащих, зарегистрированных в СССР в 1940 году (К 50-летию.., 1995, с.25). Часть людей была эвакуирована (приблизительно 10-15 млн. чел.), часть служила в Красной Армии, но даже при всей приблизительности этих цифр получается, что под оккупацией побывало не менее 60-65 млн. советских граждан!3

Части вермахта продвинулись вглубь СССР настолько, что в Берлине сочли разумным передать часть оккупированных территорий под гражданское управление. 17 июля 1941 года Гитлер издал указ об управлении завоеванными территориями, конституировавший Имперское министерство по делам восточных земель4.

Тем же указом Гитлера на территории СССР были введены — и доселе невиданные — территориально-административные единицы. Это, во-первых, “Округ Белосток”, управление которым принял обер-президент Восточной Пруссии. Во-вторых, “Дистрикт Галиция” в составе Львовской, Станиславской, Тернопольской и Дрогобычской областей и со столицей в Лемберге, или Львове; Галиция была включена в состав Генерал-Губернаторства (эвфеизм, созданный для обозначения того, что осталось от Польши после ее завоевания и расчленения) со столицей в Варшаве. В-третьих, “Рейхскомиссариат Остланд” в составе Эстонии, Латвии, Литвы и северной Белоруссии — со столицей сначала в Ковно, а затем в Риге (Оккупация, 1993, сс.232-233). В октябре 1941 года к ним добавился еще и “Рейхскомиссариат Украина” — в составе остальной Украины, южной Белоруссии и Крыма и со столицей сначала в Ровно, а затем в Киеве5. На будущее планировались еще два рейхскомиссариата — Кавказ и Москва.

Бывшая советская Молдавия, Приднестровье и солидный кусок юго-западной Украины с Одессой во главе составили так называемую Румынскую оккупационную зону, состоявшую из трех “губернаторств”: Бессарабии (в составе Молдавии и Измаильской области), Северной Буковины (Черновицкая область) и Транснистрии (Одесская область).

Финляндия, под юрисдикцию которой попали территории к северу от Невы и Свири и Ладожского и Онежского озер, ограничилась созданием Военного управления Восточной Карелии и гражданскую администрацию на оккупированной территории создавать не стала.

Представлять себе всю эту нововведенную административную структуру на оккупированных территориях СССР тем более важно, что политика Германии в области труда осуществлялась и регулировалась, скажем, в каждом из рейхскомиссариатов достаточно автономно и не всегда одинаково.

Но в целом Вторая мировая, как бы в чудесном согласии с пактом Риббентропа-Молотова, принесла СССР новые территории вдоль чуть ли не всей западной границы: были аннексированы три прибалтийских государства, вскоре ставшие новыми советскими республиками; Восточная Польша была поделена между Белоруссией и Украиной, к Украине же присоединили Северную Буковину, а Молдова, отторгнутая Румынией в 1918 году, воссоединилась с крошечной Молдавской АССР на левобережье Днестра и вскоре стала еще одной союзной республикой. И только война с Финляндией, не принеся СССР военных лавров, все же увенчалась отторжением Карельского перешейка с Выборгом и некоторых других финских территорий, поделенных между Мурманской и Ленинградской областями и Карело-Финской АССР (что было закреплено в 1940 году ее преобразованием в Карело-Финскую ССР).

Все эти территории, кроме последнего случая, территорию РСФСР не затрагивали. Но территориальные приобретения СССР (и, в частности, РСФСР) продолжились еще до окончания войны: так, в 1944 году в состав СССР была включена Тува, бывшая до этого суверенным государством (а фактически – протекторатом).

После окончания Второй мировой войны территориальные рамки СССР и, в частности, РСФСР изменились: в состав последней вошли часть бывшей Восточной Пруссии (в виде анклава – отдельной Калининградской области), а также Курильская гряда и южная часть острова Сахалин (из которых в 1947 году была сформирована Сахалинская область). Еще одним крупным изменением состава РСФСР стала передача в 1954 году Украине Крымской области.

Учет населения

Прежде чем охарактеризовать население России, скажем несколько слов о технологии его учета и измерения, иными словами – о демографической статистике и прежде всего о переписях.

Первая (и единственная) Всеобщая перепись населения Российской империи состоялась 9 февраля (28 января по старому стилю) 1897 года. Сам В.П., вместе со своим отцом Петром Петровичем Семеновым-Тян-Шанским, принимал участие в ее подготовке и проведении (он возглавлял один из переписных участков в Петербурге, на Васильевском острове), а также в ее научном осмыслении, ярким доказательством чего, собственно, и служит книга “Город и деревня…”.

Советская власть подхватила эстафету имперских статистиков, и уже 2 июня 1918 года провела свою первую выборочную перепись - Перепись населения Петрограда. Так же не всеобщими были и Перепись населения по состоянию на 28 августа 1920 года, охватившая лишь часть территории и населения страны, а также Городская перепись, проведенная 15 от марта 1923 года. Первой полноформатной Всесоюзной переписью стала Перепись населения на 17 декабря 1926 года, во многом (например, по широте и демократичности программы или степени опубликованности) и по сей день остающаяся непревзойденным образцом. Зафиксировав население России (в современных границах) на уровне 93,6 млн. чел., она стала надежной точкой отсчета для многих статистических рядов.

Перепись населения СССР на 6 января 1937 года по праву называют “репрессированной переписью”: ее результаты серьезно разошлись с сильно преувеличенными партийными оценками численности населения СССР, в результате чего ошибочной была признана именно перепись, ее организаторов репрессировали, а полученные результаты засекретили (часть из них впервые была опубликована только в 1990 году). Для “исправления” ее результатов 17 января 1939 года была проведена новая перепись, но и она не дала “желаемой” численности, так что ее результаты были искусственно увеличены почти на 3 млн. чел. Следующая перепись была проведена спустя целых 20 лет – 15 января 1959 года, после чего они проводились достаточно регулярно, в среднем каждые 10 лет (15 января 1970 года, 17 января 1979 года и 12 января 1989 года).

К сожалению, новая Всероссийская перепись населения, намеченная на январь 1999 года, из-за недостатка средств была перенесена на более поздние сроки и состоится осенью 2002 года. Для характеристики бурных событий последнего десятилетия века исследователям приходится довольствоваться несовершенными данными текущего учета и результатами проведенной 1994 году выборочной микропереписи, охватившей 5 % населения России.

Население России pазмещено по ее теppитоpии кpайне неpавномеpно. Россия в целом - относительно слабо заселенная стpана (средняя плотность населения - 8,6 чел. / кв.км). Но если Евpопейская часть России по плотности населения еще сопоставима со многими pазвитыми стpанами (здесь она пpимеpно такая же, как в США), то в азиатской части, занимающей 75% теppитоpии стpаны, пpоживает всего 22% населения, а плотность населения чpезвычайно низка (2,5 человека на 1 кв. км). Демогpафический потенциал Сибиpи и Дальнего Востока явно недостаточен для освоения pасположенных здесь пpиpодных богатств, да и вообще для создания достаточно pазвитой, более или менее сплошной экономической и поселенческой стpуктуpы даже в пpеделах так называемой "Главной полосы pасселения", сужающимся клином протянувшейся вдоль транссибирской железнодорожной магистрали.

Динамика населения России и демографические катастрофы: периодизация

Во второй половине XVI в. в тогдашней России проживало не более 7 млн. чел., а к концу XVII в. – 10,5 млн. Если говорить о территории нынешней РФ, то за два столетия – от середины XVIII и до середины XX вв. – ее население выросло по меньшей мере в 7 раз (таблица 1.2.1). Трижды за два с небольшим века – в начале 1820-х, в конце 1880-х и в начале 1960-х - происходило удвоение численности населения этой территории.

Интересно, что собственно за XX век население России худо-бедно тоже удвоилось, за чем в начале века стоял могучий естественный прирост сельского по преимуществу (более 85 % в начале века) населения страны, еще не знающего абортов, презервативов и советской власти. На этом демографически мажорном фоне и разыгрались позднее все те ужасные события, что мы обозначили ниже как демографические катастрофы. Не будь их – население могло бы и утроиться. Демографического задела начала века на все столетие все же не хватило, и, несмотря на иммиграционную подпитку из стран ближнего зарубежья, население России на излете века стало попросту сокращаться.

Таблица

Таблица 1.2.1. Рост численности населения на территории Российской Федерации

Не следует, однако, думать, что динамика численности населения России – это упрямо и ровно растущая кривая. Российская история “позаботилась” о том, чтобы сделать эту кривую и волнообразной, и щербатой: войны, революции, эпидемии, голод и неурожаи – вот главные “враги” такой “гладкости” роста населения и, стало быть, “виновники” демографических кризисов.

Начиная с XIX в., по меньшей мере восемь раз темпы прироста населения опускались за нулевую отметку. Пять раз это происходило в XIX в., причем сплошь в первой его половине: дважды в 1811-1815 гг. - вследствие русско-турецких войн 1806-1812 гг. и наполеоновских войн; затем в 1830-1831 гг. - вследствие эпидемии холеры; потом в 1839-1940 гг. - вследствие сильного неурожая и, наконец, в 1848-1849 гг. - вследствие эпидемии холеры и неурожая. Еще дважды – уже во второй половине века - прирост населения вплотную приближался к нулю, но нуля все-таки не достигал: это происходило в 1855-1856 гг., вследствие Крымской войны, и в 1891-1902 гг., вследствие неурожая и голода.

Но XIX в., по счастью, не испытал столь обширных, столь глубоких и столь длительных демографических кризисов, как те, что на плечах социально-политических потрясений и катаклизмов принес с собой в Россию XX в.

Самый глубокий демографический кризис предыдущего столетия (1811 года) характеризовался отрицательным приростом населения в один с лишним процент, что не идет ни в какое сравнение с аналогичным показателям для кризисов XX века, глубина провала для которых фиксировалась между 2,5 и 4 %!

Концентрированной проекцией таких кризисов на демографическое развитие общества являются демографические катастрофы, то есть периоды, когда резко сокращается рождаемость и повышается смертность (в том числе детская), и естественное движение населения по крайней мере на несколько лет подряд приобретает отрицательный знак. При этом образуются так называемые демографические волны, которые, раз возникнув, впоследствии многократно воспроизводятся и в последующих поколениях.

В XX же веке в России наблюдалось по меньшей мере три демографические катастрофы – все в первой половине столетия, каждая длительностью в 7-9 лет и каждая, сопровождавшаяся одной или несколькими вспышками голода:

1) 1915-1922 гг.: Первая мировая и гражданская войны;

2) 1930-1936 гг.: коллективизация;

3) 1941-1948 гг.: Великая Отечественная война и послевоенная разруха.

Общие демографические потери во время этих катастроф можно оценить только условно и только экспертным или расчетным путем, с теми или иными допущениями. Для современной территории РФ оценки потерь населения в периоды катастроф составляют: для первой – 12 млн. чел., или 13 % предкризисной численности населения; для второй – 5 млн. чел.(или 5 %) и для третьей – 21 млн. чел. (или 19 %). Если учесть и косвенные потери, то есть предположить, что темпы прироста сохранялись бы на уровне, предшествовавшем катастрофам, то расчетная величина потерь составила бы для первого кризиса – 18,6 млн. чел., для второго – 6,5 млн. чел. и для третьего – 24,5 млн. чел.

Начало века: столыпинские реформы и всплеск эмиграции

Впрочем, самое начало века, отмеченное и неурожаем и голодом, ознаменовалось все же отнюдь не катастрофой, а грандиозной попыткой реформирования экономических основ жизни численно доминирующего сословия – крестьянства. Суть этой аграрной реформы, ассоциирующейся с именем П.А.Столыпина и имевшей самое серьезное влияние на эволюцию и характер будущего сельского расселения России, заключалась “всего лишь” в отмене многих существенных ограничений в правовом статусе российского крестьянства в целом и в ликвидации монопольного положения общины в деревне6.

Пространственным результатом Столыпинских реформ стало усиление оттока из перенаселенных районов, где по некоторым данным выселение достигало 30-50% естественного прироста (Рыбников, 1928). Отсюда уезжали и раньше, но Столыпиская реформа изменила потоки миграций. До этого они направлялись в основном в большие города и на юг страны, Столыпин повернул потоки на восток. Однако укоренилось (водворилось) за Уралом около половины прибывших, остальные либо возвратились назад, либо оставались к 1914 г. еще не устроенными (таблица 1.2.2).

Таблица

Таблица 1.2.2. Переселение крестьян за Урал и обратно в 1906-1914 гг.

Однако малоземелье Центральной России, лекарство от которых виделось в массовом переселении за Урал беднейших крестьянских масс, привлекаемых туда разными льготами и преференциями, осталось непреодоленным. Общее число переселенцев за 1906-1915 гг. составило 3,1 млн. чел., но из них в конечном итоге почти каждый пятый вернулся назад. Позднее, когда Столыпин в столь быстром и массовом переселении почуял угрозу “чрезмерного ослабления плотности русского населения в западной полосе Европейской России”, он, скрепя сердце, отказался от своей мечты (Корелин, Шацилло, 1995, с. 27-30).

С аграрной перенаселенностью был связан и мощный поток трудовой эмиграции из России во второй половине XIX - начале XX вв., носивший преимущественно экономический характер. За 1851-1915 гг. Россию покинуло 4,5 млн. чел., в основном крестьян, ремесленников и чернорабочих. В то же время рост эмиграции еще какое-то время не сопровождался формированием и ростом российской диаспоры, поскольку подавляющее большинство дореволюционных эмигрантов сами были иностранноподанными, - в основном, выходцами из Германии (более 1.400 тыс. чел.), Персии (850 тыс.) Австро-Венгрии (800 тыс.) и Турции (400 тыс. чел.) (Кабузан, 1996, с.307). Начиная с 1870-х гг. европейское и, отчасти, азиатское направления российской эмиграции сменились на американское: за 1871-1920 гг. в Канаду, США и другие страны Нового Света переселилось около 4 млн. чел (там же, с.313).

Особенно выделялась при этом еврейская эмиграция. Если за 1870-1890 гг. в США переселились 176,9 тыс. российских евреев, то к 1905 году их число достигло 1,3 млн Ахиезер, 1994, с.44-45). Всего, по данным Ц.Гительмана, из России за 1881-1912 гг. эмигрировало 1.889 тыс. евреев, из них 84% в США, 8,5% - в Англию, 2,2% - в Канаду и 2,1% - в Палестину. В этот период, напомним, российские евреи составляли около 4% населения Российской империи, но на них приходилось до 70% всей еврейской эмиграции в США, 48% всей иммиграции в США из России и 44% всей эмиграции из России.7

На затухающую амплитуду аграрно-расселенческих преобразований и на экспоненциальный рост в России наложилось начало Первой мировой войны и, соответственно, первой из демографических катастроф России.

Первая демографическая катастрофа (1915-1922 гг.)

Не обойти вопросов и о потерях российского населения в двух обагривших столетие мировых войнах8. При этом интерпретация этих потерь не как сугубо военных (так называемых безвозвратных потерь), а как потерь именно демографических, учитывающих как прямые жертвы среди мирного населения, так и многочисленные разновидности косвенных, спровоцированных войною потерь, неизменно сталкивалась со смесью недопонимания и сопротивления. А это в свою очередь искажало и деформировало правду истории.

Так, оценка боевых потерь в годы Первой мировой войны (считая ее началом 1 августа 1914 года, а концом – 11 ноября 1918 года, а не 3 марта 1918 года, когда был заключен Брестский мир, не остановивший тем не менее ни боевых действий, ни оккупации 1 млн. кв. км с 65-67 млн. мирных жителей на ней) колеблется весьма значительно - от 0,5 млн. до 4,0 млн. чел.

Согласно данным текущего учета Центрального Статистического Комитета МВД Российской империи, общая численность населения России на 1 января 1914 года составляла 185,2 млн. чел, из них 178,9 жителей метрополии и еще около 6,3 млн. чел, проживавших в автономиях, в частности, в Финляндии (3,3 млн. чел.), Хивинском ханстве, Бухарском эмиратстве и Урянхойском крае. По имитационно-прогностической модели, численность населения России должна была бы составить 195,2 млн. чел., но в действительности она составила всего лишь около 110 млн. чел., или на 43,5 % меньше! Эти потери населения были обусловлены в первую очередь потерями территории: около 17 млн. чел. проживало на территориях, ставших в 1917 году суверенными (Польша и Финляндия) и 50 млн. на территориях, фактически оккупированных войсками Германии, Австро-Венгрии или Турции ко времени завершения войны. Все остальное (порядка 8-10 млн. чел.) приходится на косвенные потери (уменьшение рождаемости и увеличение смертности в результате военных действий). Суммарные демографические потери населения России от одной только Первой мировой войны оцениваются специалистами приблизительно в 10 млн. чел. Но еще труднее выделить и определить демографические потери в результате Гражданской войны и интервенции в 1918-1922 гг.!

Кроме безвозвратных демографических потерь следует не упустить из вида миллионные перемещения мирных жителей – эвакуированных, депортированных или самостоятельно бежавших из районов, прилегающих к зоне боевых действий.

Подчеркнем, что в годы Первой мировой войны именно Россия выступила главным (хотя и не единственным) инициатором и поборником “превентивных этнических чисток” и депортаций. И это не удивительно, поскольку именно ей принадлежит и “честь” многолетней научной и идеологической проработки этих вопросов. Ведущие российские военные статистики конца XIX века – А.Макшеев, Н.Н.Обручев и, в особенности, В.А.Золотарев – разработали специфическую доктрину, которую правильно было бы обозначить как “география неблагонадежности9. Она исходила из реальной территориальной дифференциации “благонадежного” и “неблагонадежного” населения, а также из их соотношения на конкретной местности: к первой группе относилось преимущественно славянское население, ко второй - евреи, немцы, поляки, народы Кавказа, Средней Азии и т.д. Только те районы считались благоприятными по благонадежности, где русское население составляло не менее 50 %. Градиент благонадежности, по Золотареву, сокращался по мере продвижения от центра к окраинам империи. На случай войны давались рекомендации по экстренному “исправлению” этого “положения”, особенно в приграничных районах. В качестве наиболее эффективных средств назывались взятие гражданских заложников, конфискация или уничтожение имущества или скота, а также депортации по признакам гражданской и этнической принадлежности.

Собственно говоря, и депортация евреев из Москвы в 1891 году была лишь реализацией научно обоснованной военно-статистической концепции о еврейской избыточности в этом городе.

Тем более это справедливо по отношению к депортационным операциям на западной границе России по ходу Первой мировой войны. Одной лишь военной необходимостью, как справедливо замечает П.Хольквист, эти меры не объясняются: “Их смысл становится понятным, только если мы серьезно отнесемся к концепции о возможности трансформации структуры населения либо путем введения в нее определенных элементов, либо путем удаления их из нее”(Хольквист, 1998, с.39-40).

На практике интернировали и вовсе без особого разбора, весь контингент именовался “гражданскими пленными”. Высшей точкой этого беспредела стал приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Н.Н.Янушкевича от 5 января 1915 года: очистить 100-верстную полосу вдоль русских берегов Балтийского моря от всех германских и австро-венгерских подданных в возрасте от 17 до 60 лет, причем отказывавшиеся уезжать объявлялись немецкими шпионами. И лишь спустя некоторое время, под давлением общественности и ряда отрицательных последствий, эти репрессии были несколько ослаблены, но только выборочно, — главным образом, для представителей славянских народов (Нелипович, 1996).

По некоторым оценкам, депортации на западе затронули около 1 млн. чел., половина из которых – евреи, а треть - немцы10. Общее же количество гражданского населения, стронутого той войной с мест своего постоянного проживания на территории России составило, по оценкам П.Гатрелла, от 5 до 6 млн. чел. (Gatrell, 1999). Ими были буквально переполнены все западные и центральные губернии Европейской России, и у только что помянутого П.Гатрелла были все основания назвать свою книгу „All Empire moving“ - “Вся Империя движется”. В этой своеобразной массовой “прививке” насильственных перемещений и навязанной людям бездомности, во многом расшатавших патриархальные устои не только города, но и деревни, – ключ к пониманию многих послевоенных и послереволюционных событий и процессов, которые так и хочется назвать роковыми.

В целом же приходится констатировать, что подход царского правительства к “враждебно-поданным” интернированным во многом предвосхитил страшные черты депортационнной политики советского государства.

Не лишним будет указать и еще на одно событие, имевшее место в феврале 1917 года (то есть посреди этого катастрофического периода) и весьма примечательное в расселенческом отношении. Речь идет об отмене черты оседлости для евреев, подвергавшихся в царской России стабильной и планомерной дискриминации11 и неоднократно становившихся жертвами физического насилия - погромов или принудительных высылок (как, например, депортации из Москвы и Ростова-на-Дону в 1891-1892 гг.).

Пресловутую же “черту оседлости”, включавшую Правобережную Украину, Польшу, Литву и Белоруссию, а также Бесарабию и Крым, ввела для них просвещенная императрица Екатерина II. Мало того, что евреям нельзя было жить за ее пределами, им и внутри этой “черты” были заказаны, с одной стороны, сельская местность, а с другой, большие города (так, в 1887 году запрет был распространен на Ростов-на-Дону и на Таганрогский уезд). Так были заложены насильственные основы уникальной мелкогородской, или “местечковой” культуры российского еврейства, вынужденного тесниться не только географически, но и социально-экономически: мелкое ремесло да мелкая торговля - вот, собственно, и почти все, с чем у евреев мирилось царское правительство.

Однако начало века и особенно годы Первой мировой и Гражданской войн ознаменовались эпидемией антисемитизма и едва не обернулось катастрофой для российского еврейства. Начало погромной волны было положено еще при Николае II: в 1903 году произошел двухдневный погром в Кишиневе с 48 жертвами, в 1905 году была запущена столь эффективная, с точки зрения антисемитов, фальшивка как “Протоколы сионских мудрецов”. В том же году “Союзом русского народа” было инспирировано более 700 погромов, а вторая волна погромов накрыла Россию в 1911-1913 гг., в связи с инсценированным властями “делом Бейлиса”. Всего же в 1881-1914 гг. от рук погромщиков погибло около 2.000 евреев.

Но своей кульминации еврейские погромы достигли в годы гражданской войны, причем погромщиками были и белогвардейцы, и белополяки, и петлюровцы, и григорьевцы, и красноармейцы: от них пострадало не менее 700 еврейских общин на Украине и более 100 в России, причем одних только убитых насчитывалось около 70 тыс (Пятецкий, 1993, с.6). Никогда еще на территории России еврейские погромы и массовые убийства не принимали таких масштабов.

Кстати, именно погромы и высылки (депортации) привели к уже упоминавшейся беспрецедентному валу массовой эмиграции российских евреев за границу, главным образом в Америку и Палестину, развернувшейся в 1891 году и остановленной только началом боевых действий в 1914 году.

Февральская революция 1917 года принесла российским евреям избавление от их многовековой и жестокой дискриминации: не только “черта оседлости” была ликвидирована, но и остальные гражданские права были им впервые предоставлены в полном объеме. Само по себе это стало предпосылкой весьма скорой и повышенной концентрации еврейского населения в крупнейших городских центрах и метрополитенских ареалах страны, что привело к тому, что народ, искусственно изолированный от большинства ядер крупногородской среды, за считанные десятилетия стал самым урбанизированным из всех народов огромной многонациональной державы, какой являлся СССР.

Судя по многочисленным воспоминаниям современников, реакцией городского населения на обстоятельства гражданской войны стало массовое бегство в сельскую местность, названное Л.Троцким “дезертирством в деревню” (Троцкий, 1927).

Даже столицы не избежали этой печальной участи, их людность упала, а сквозь тротуары и булыжные мостовые, к изумлению современников, начала пробиваться… травяная зелень! “Трава на петербургских улицах, - писал в 1920 году О. Мандельштам (в статье “Слово и культура”) – первые побеги девственного леса, который покроет место современных городов”. Это пророчество, хоть и не сбылось, но все ж таки грозно прозвучало.

Вторая демографическая катастрофа (1930-1936 гг.)

Ядром второй демографической катастрофы века стала сталинская коллективизация, начавшаяся в 1930 году. Впрочем, не будет большою натяжкой уподобить и ее войне, - гражданской войне, развязанной правящей партией против зажиточных крестьян как наиболее дееспособной части наиболее массового социального слоя России – крестьянства. Районами сплошной коллективизации, откуда, начиная с 1930 года, осуществлялась и высылка, являлись основные зернопроизводящие районы страны.

Составной и неотъемлемой частью идеологии раскулачивания, в центре которой стояли недопущение кулака в колхозы, экспроприация его имущества, изоляция и депортация (а при сопротивлении — и уничтожение) кулачества как класса, явилась “кулацкая ссылка”. Самих раскулачиваемых поделили при этом на три категории: 1) “контрреволюционный актив”: их заключали без суда в концлагеря и даже расстреливали (членов их семей могли отправить на спецпереселение, причем первоочередным порядком, но могли и оставить дома; позднее, в 1931-1932 гг., представителей первой категории как бы перевели во вторую, отправив и их на спецпереселение, и по возможности с семьями); 2) “остальные элементы кулацкого актива, богатые кулаки и полупомещики”: их выселяли в отдаленные местности СССР или отдаленные местности данного края; 3) оставляемые в пределах района кулаки: их сселяли в небольшие поселки на землях за пределами колхозных угодий.

При этом ни Сибирь, ни Казахстан как регионы межкраевого вселения кулаков значительной роли тогда не сыграли. Большинство раскулаченных отправили на европейский Север и на Урал, причем именно в пропорции 3:1. Новыми “уральцами” стали поголовно все кулаки с Северного Кавказа, большинство крымских и половина белорусских кулаков. В Северный край было депортировано кулачество Украины, ЦЧО и Поволжья (не считая половины белорусских и части крымских кулаков).

Расселяли кулаков небольшими поселками под управлением комендантов (так называемые “трудовые поселки”), именуя их при этом “спецпереселенцами” (до 1934 года), затем “трудпоселенцами” (в 1934-1944 гг.), а с 1944 года — “спецпоселенцами”. Права и обязанности спецпереселенцев и административное управление спецпоселками регламентировались особыми положениями и инструкциями центральных и местных органов власти, а c 20 мая 1931 года — органов ОГПУ12. Управлялись спецпоселки спецкомендатурами, во многих случаях фактически являвшимися неформальными низовыми органами советской власти на местах. Точное число спецпоселков в 1930 и 1931 гг. неизвестно, ориентировочно их было более 2000, из них в одной только Уральской области — 574 (Ивницкий, 1996, сс.242-243). Считалось, что спецпоселки раскулаченных должны были состоять из 30-50 дворов и только в исключительных случаях превышать 100 и более дворов13 (правда, существовали спецпоселки в 250 и даже в 500 дворов).

Интересно, что идея спецпоселков оказалась почти что слепком с идеи северных “колониальных поселков”, высказанной тогдашним наркомом внутренних дел Г.Ягодой применительно к “расселению” ГУЛАГА и в связи с установкой о переводе заключенных из тюрем в лагеря. 12 апреля 1930 года он направил нескольким ближайшим сотрудникам проект преобразования лагеря (“…только сборище заключенных, труд которых мы используем на сегодняшний день, не давая перспективы заключенным, не давая ее себе”) в “колонизационный поселок”, где зэк жил бы вне работы свободнее (хоть в избе вместо барака), куда он мог бы даже выписать семью, где он поэтому охотнее и “добровольнее” бы трудился, но где и жил бы он зато подолее срока, в идеале до конца своих дней. В число жителей таких поселков предлагалось включать и ссыльных. Поселки, согласно проекту, числились бы под номерами и состояли из 200-300 дворов, управляясь комендантом, которому для поддержания полрядка была бы придана охрана в 10-15 чел.(Дугин, 1999а, сс.8-9).

Всего же к концу 1930 года из районов сплошной коллективизации было переселено 77.795 семей кулаков третьей категории, насчитывавших 371.645 человек14. С учетом внутрикраевой миграции (по состоянию на 1 января 1931 года) общее количество депортированных в 1930 году кулаков составило 109.352 семьи, или 530.390 чел., а с учетом переселений кулаков третьей группы — 161.241 семью и около 780 тыс. чел. Формально из этого числа следовало бы вычесть 18.473 “одиночек особого назначения”, высланных из пограничных районов Украины и Белоруссии, хотя и одновременно с раскулаченными, но совершенно по другой линии — в порядке “зачистки границ” и вне зависимости от социального статуса (среди них, напомним, были и середняки, и бедняки). Таким образом суммарное число лиц, раскулаченных и депортированных в течение 1930 года, составляло около 3/4 млн. чел.

На местах тем не менее оставалось не менее 1 млн. уже раскулаченных кулаков, судьба которых была, в сущности, предрешена: их ждали голодная зима и неминуемая ссылка. Многих, естественно, это не устраивало, и по всей зоне сплошной коллективизации прокатились крестьянские волнения, убийства колхозных активистов и агитаторов. Но большинство все же бунту предпочитало иную форму протеста — бегство на отхожие промыслы.

Следующая волна депортаций фактически развернулась в середине марта 1931 года. Можно сказать, что главным изменением географии выселения кулаков в 1931 году, по сравнению с 1930 годом, было резкое расширение пространства раскулачивания, а в географии вселения — резкое сокращение удельного веса Северного края и увеличение удельного веса Сибири и Казахстана (при сохранении значительной роли Урала15).

В 1931 году было раскулачено около 200 тыс. хозяйств, то есть вдвое меньше, чем в 1930 году, зато выслано было вдвое больше: 162.962 семьи, или 787.241 чел (Ивницкий, 1996, с.194). С учетом внутрикраевого переселения, по данным отдела спецпереселений ГУЛАГа ОГПУ, в течение 1930-1931 гг. было выселено 388.336 семьи, или 1.803.392 чел.16. С учетом приблизительно 250 тыс. кулаков третьей категории, переселенных в 1930 г., суммарное количество депортированных за два года кулаков составило около 2,05 млн. чел.!

Больше всего раскулаченных за 1930-1931 гг. “поставила” Украина — 63,7 тыс. семей. На втором месте — уже Западная Сибирь (52,1 тыс. семей), но в пяти регионах — Северном, Западно- и Восточно-Сибирских и Дальневосточном краях, а также в Казахстане — переселения были исключительно внутрикраевыми. Сюда же можно добавить Урал, где на внутрикраевое переселение приходилось около 95 %, и Башкирию (около половины). Тем самым вся Азиатская и существенная часть Европейской части СССР стали зоной внутрикраевого характера “кулацкой ссылки”. Это и не удивительно, если вспомнить, сколь обширными были соответствующие административные единицы.

В 1932 году положение со спецпереселенцами-кулаками начало стабилизироваться (к началу 1933 года практически весь этот контингент состоял из раскулаченных). Причем если в 1930 году государство привлекали даже не столько они сами, сколько их конфискованное имущество и земли, то в 1931-1932 гг. и их самих стали рассматривать как вполне небесполезную “рабсилу”, отчего - пытаясь внести экономическую рациональность в политическую стихию - стали больше беречь и даже защищать от произвола “работодателей”.

Это нашло свое отражение и в географии вселения раскулаченных спецпереселенцев. Тут, как нам кажется, наблюдается аналогичная тенденция: от “политики” — к “экономике”, от “сверхэкстенсивности” к просто “экстенсивности” и от размашистых и жестоко-романтических планов Г.Ягоды по колонизации насильственным трудом заключенных и спецпоселенцев Севера и других “отдаленных местностей” (подчас, и вовсе не освоенных территорий, откуда и бежать некуда) — к более локализованным, более прагматичным и интенсивным проектам конкретного регионального развития, что скорее соотносится с тактическими, нежели стратегическими задачами (см. ниже).

Поэтому отчетливое преобладание севера Европейской части в начале коллективизации в 1930 году сменилось ориентацией на заселение Урала и Казахстана в 1931 году, а затем и Западной Сибири (Нарымский край) в 1931-1933 гг. Последнее, впрочем, может быть воспринято и как рецидив экстенсивного освоения.

В 1932 году на спецпоселение поступило 71.236 чел (Ивницкий, 1996, с.196). из других регионов (то есть без учета внутрикраевого переселения), причем большая их часть (39,4 %) несколько неожиданно была направлена в Среднюю Азию, опередившую Казахстан (16,2 %) и Урал (14,2 %). В 1933 году число поступивших спецпоселенцев составило 268.091 чел (там же, с.202)

Суммирование этой цифры с числом кулаков, депортированных в 1930-1932 гг. (с учетом кулаков третьей категории в 1930 году, но без учета внутрикраевого переселения в 1932 году), дает гигантский итог приблизительно в 2.540 тыс. чел., из которых 81 % приходится на первые два года.

Зимой 1932/1933 г. возник еще один миграционный фактор, непосредственно вызванный коллективизацией, оторвавшей от земли наиболее эффективного ее собственника: недополученный урожай и изъятие “хлебных излишков” в конечном итоге и привели к повальному голоду на юге страны, в частности, на Украине, Северном Кавказе и в Нижнем Поволжье, где голодало не менее 25-30 млн. чел. Посланные в эти регионы комиссии ЦК находили на местах “подкулачников” и прочих виновников, исключали из партии мелких партийных и советских деятелей17, арестовывали десятки и сотни тысяч крестьян, в том числе и по печально известному “закону о колосках” от 7 августа 1932 года18, а целые станицы и села заносили на “черную доску”: так, в декабре 1932 года около 5 тыс. хозяйств из ряда кубанских станиц (в частности, Медведовской, Урупской и Полтавской, переименованной после этого в Красноармейскую) общей людностью более 11 тыс. чел. — выселили, главным образом, в Северный Казахстан и на Урал19. На их место принудительно заселяли демобилизованных красноармейцев20.

За период с осени 1932 и по апрель 1933 года население СССР сократилось на 7,7 млн. чел., в том числе на Украине на 4 млн. чел. и примерно по 1 млн. чел. потеряли Северный Кавказ, Поволжье и Казахстан (Ивницкий, 1996, с.224).

Исключительно тяжелая ситуация сложилась в 1933 году в Казахстане, где в результате голода и коллективизации поголовье скота сократилось на 90 %. "Большой скачок" в животноводстве (вплоть до поголовного обобществления скота, даже мелкого) и политика принудительного "оседания"21 кочевого и полукочевого казахского народа обернулись не только голодом и гибелью от 1 (по Зеленину) до 2 (по Абылхожину и др.) млн. чел., но и массовой откочевкой казахов. Ею, по данным Зеленина, было охвачено не менее 400 тыс. семей, или около 2 млн. чел., а по данным Абылхожина и др. — 1.030 тыс. чел., из которых 414 тыс. вернулось в Казахстан, примерно столько же — осело в РСФСР и республиках Средней Азии, а остальные 200 тыс. ушли за рубеж — в Китай, Монголию, Афганистан, Иран и Турцию. Разумеется, это был достаточно длительный процесс, начавшийся в конце 1931 года и нараставший от весны 1932 и весне 1933 года (Абылхожин, Козыбаев, Татимов, 1989, с.67-69). Покинутые же людьми места приходили в упадок, все постепенно разрушалось22.

По-видимому, это послужило одной из причин бросающейся в глаза концентрации в последующем этнически депортированных спецпереселенцев и административно высланных именно в Казахстане, а также в республиках Средней Азии.

Голодомор 1932-1933 гг. имел самые разные последствия и принес множество проблем. Не последней среди них была проблема заселения территорий, особо пострадавших от голода и раскулачивания, где в результате попросту не хватало рабочих рук. Такими регионами, в частности, оказались Украина, Северный Кавказ (главным образом Кубань) и Поволжье. Естественный прирост в них (а также в Центрально-Черноземной обл.) в 1933 году был феноменально отрицательным как по городскому, так и по сельскому населению. Суммарный же недород населения составил по одной только УССР 1.459, по Северному Кавказу — 278 и по Среднему и Нижнему Поволжью — 175 тыс. чел.23

Следует отметить, что, начиная с марта 1933 года, “монополия” раскулаченнных крестьян на статус спецпереселенца закончилась, поскольку начались и участились (главным образом в западных и центральных районах) разнообразные “чистки” больших городов и приграничных территорий от “социально-опасных” и “деклассированных” элементов. Чистки нередко напоминали облавы, людей хватали на улицах и бросали в теплушки, уже подготовленные для отправки в Сибирь. В одном только Томске, по данным В.Макшеева, в мае 1933 г. собралось около 25 тыс. москвичей, ленинградцев, сочинцев и т.д. В обиходе появился и такой термин как “новый контингент”, призванный отделить “новичков” от “старого” контингента раскулаченных (Макшеев, 1997, сс.52-65).

К 1935 году все пограничные районы в обязательном порядке были очищены от кулаков и прочих неблагонадежных. 17 января 1935 года Г.Ягода писал Сталину о “политической нежелательности” возвращения восстановленных в гражданских правах трудпоселенцев в места, откуда они были выселены. При этом он предлагал внести уточнение о том, что восстановление в правах не подразумевает права выезда из мест вселения24.

Анализ сведений, собранных В.Н.Земсковым, говорит о высокой динамичности и структурной неоднородности контингента спецпоселенцев ГУЛАГ. Так, по состоянию на 1 июля 1938 года, на учете Отдела трудовых поселений ГУЛАГ НКВД СССР числился 1741 трудпоселок (позднее — спецпоселки), в которых проживало 997,3 тыс. трудпоселенцев (в более поздней терминологии — спецпоселенцев), или, в среднем, около 573 чел. на поселок. Подавляющее большинство — это крестьяне, раскулаченные в 1930-1933 гг., но несколько десятков тысяч — "неблагонадежные элементы", выселенные из погранзон и крупных городов в середине 1930-х гг., особенно после убийства Кирова.

При этом доля трудпоселенцев в общем числе репрессированных (заключенных и трудпоселенцев) в конце 30-х гг. оставалась более или менее стабильный: в 1937 году — 34,4 %, а в 1939 году — 31,6 %. За этот же малый отрезок времени сократилась — и весьма резко — доля заключенных в тюрьмах (с 20,5 до 11,8 %), тогда как доля заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГА выросла с 45,1 % до 56,6 % (Земсков, 1991б, с.74-75)

Так что идеи, озвученные в 1928 году Янсоном, не пропали втуне и за истекшее 10-летие не утратили актуальности.

Третья демографическая катастрофа (1941-1948 гг.)

Что же касается потерь населения СССР и России во Второй мировой войне, то “динамика” официальных советских цифр выглядит следующим образом: при Сталине – 7 млн. чел., при Хрущеве – 20 млн., при Горбачеве – 27млн. чел.

По сводным данным Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на 1 марта 1946 года, за годы оккупации погибло или было вывезено 14,1 млн. чел. мирного населения (к которым, впрочем, следует прибавить 642 тыс. умерших в Ленинграде блокадников). Огромный урон понесла Украина: даже без Крымской области на нее пришлось 52 % погибших среди мирного населения, 34 % погибших военнопленных и 49 % угнанных на работы в Германию (соответствующие доли РСФСР - 11, 29 и 31 %).

Задачу определения безвозвратных потерь СССР ставили перед собой многие исследователи, как из “стана” историков, так и из “стана” демографов. По-видимому, наиболее совершенный расчет содержится в коллективном труде демографов Е.М.Андреева, Л.Е.Дарского и Т.Л.Харьковой. Полная оценка всех людских потерь военного времени, по их мнению, может быть получена методом демографического баланса, при сопоставлении численности и состава населения на начало и конец войны. К середине 1941 года, по их расчетам, население СССР (в послевоенных границах) составляло 196.715,7, а на начало 1946 года — 170.548,4 тыс. чел., в том числе 159.456 тыс. чел. — родившиеся до начала войны (Андреев и др., 1990). Таким образом, страна не досчиталась 37,2 млн. чел. Вычтя из этой цифры расчетную величину естественной смертности за 4,5 года (11,9 млн. чел), авторы получили искомую величину людских потерь — 25,3 млн. чел. К ней, согласно методике, необходимо добавить повышенную смертность детей, родившихся в военные годы (1,3 млн. чел.). Следовательно, людские потери СССР военного времени оцениваются в 26,6 млн. чел., что составляет 16 % от послевоенного населения страны. Если же брать за основу не официальную (168.525), а альтернативную (167.937 тыс. чел.) численность населения СССР по результатам переписи 1939 года (в границах на 17 сентября 1939 года), то сумму потерь надо уменьшить на 0,6 млн. чел. — то есть до 26,0 млн. чел.

В общем объеме потерь более 76 %, или 20,0 млн. чел., приходилось на мужчин, причем наиболее пострадавшие когорты — родившиеся в 1901-1931 гг. (те, кому на начало войны было от 10 до 40 лет): на них приходится более 55% потерь! Вероятность остаться по окончании войны в живых для мужчин в возрасте (на начало 1941 года и при уровне смертности 1940 года) от 25 до 34 и от 15 до 24 лет была выше только по сравнению со стариками от 65 лет и старше!

Но наиболее смертоносным для советских граждан признаком в годы войны была принадлежность к евреям (а также цыганам), физическое уничтожение которых являлось одной из стратегических целей Гитлера. Так, по оценке М.Куповецкого, за годы войны еврейское население предвоенного СССР сократилось более чем на 36%, чему соответствует приблизительно 1,1 млн. убитых или умерших. Важно отметить, что при этом не учитывается еще около 1,9 млн. евреев, оказавшихся на территориях, аннексированных Красной Армией в 1939-1940 гг.: среди этой части еврейского населения потери были гораздо выше и составили 1,6 млн. чел., или более 86%.Таким образом суммарные потери еврейства на территории предвоенного СССР чудовищны и оцениваются в 2,7 млн. чел. 25 Этот чудовищный геноцид гитлеровцев против евреев стал крупнейшим за всю мировую историю преступлением против человечности и вошел в нее под названиями Холокост (или “Всесожжение”, в переводе с древнегреческого), или Шоа (или “Катастрофа”, в переводе с иврита).

Катастрофой стала война и для сети поселений Европейской России, как городских, так и сельских. По официальным данным, на оккупированной немцами территории СССР полностью или частично были разрушено или сожжено 1710 городов и поселков и более 20 тыс. сел и деревень, уничтожено свыше 6 млн. зданий, служивших кровом для 25 млн. чел. (К 50-летию победы…, 1995, с.31).

Но и это еще не все. Вторая мировая война – это не только смерть и гибель людей, военнослужащих и гражданских. Это еще и неслыханные по своим масштабам перемещения людей: движения войск, эвакуация, депортации и компенсационные миграции, принудительная вербовка в Германию и принудительная репатриация из Германии, причем не одних только гражданских лиц, но и военнопленных.

Одних только эвакуированных за годы войны насчитывается до 15 млн. чел. Операции военного времени по депортации так называемых “наказанных народов” - немцев, карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар, Турок-месхетинцев и др. - затронули в 1941-1945 гг. более 2,3 млн. чел., из них 1,2 млн. пришлось на немцев. Около 8,7 млн. советских граждан, – в основном, не по своей воле – пересекли государственную границу в западном направлении. С целью принудительного трудоиспользования немцы вывезли в Рейх и в другие оккупированные ими страны 3,2 млн. собственно “восточных рабочих”, являвшихся гражданами СССР еще до 17 сентября 1939 года, кроме того 800-900 тыс. рабочих из аннексированных до войны польских и прибалтийских территорий. Еще не менее 1 млн. чел. приходилось на так называемых “беженцев” и “эвакуированных” — советских граждан, устремившихся в Германию вслед за отступающим вермахтом (точнее, перед ним). Беженцами, в основном, были люди, так или иначе сотрудничавшие с немецкой администрацией и по этой причине не питавшие иллюзий относительно своей будущности после восстановления советской власти, а эвакуированными, напротив, те, кого увозили насильно, очищая тем самым территорию, оставляемую Красной Армии, от населения, которое, в ином случае, могло бы быть использовано против немцев. Несмотря на столь принципиальную разницу между ними, беженцы и эвакуированные в отчетах и донесениях проходят как единый контингент. Еще 3,2 млн. приходится на военнопленных, вывезенных немцами из СССР на запад, но не только и не обязательно в Германию, где их единовременное число никогда не превышало 1 млн. чел. (всего же из 5,7 млн. советских военнопленных в плену умерло 3,7 млн.!).

Многие коллаборанты пользовались в Германии значительными привилегиями. Еще более привилегированный статус имели советские немцы и финны, вывезенные, соответственно, в Германию (около 350 тыс. чел.) и Финляндию (60 тыс. чел.). Большая их часть после войны была насильственно репатриирована в СССР. Общее число советских граждан, насильственно репатриированных, согласно Ялтинскому и другим подобным соглашениям, в СССР, составило 5,7 млн. чел. На западе сумели остаться порядка 0,5-0,7 млн. так называемых “невозвращенцев”, главным образом, из числа прибалтов и славянских коллаборантов: они и составили костяк так называемой “второй волны” российской эмиграции (Полян, 1996).

Надо отметить, что демографические “беды” России с завершением войны не закончились. В 1947 году, в результате сильнейшей засухи и неурожая 1946 года, в СССР разразился очередной катастрофический голод. После снятия с государственного хлебного довольствия (по карточкам) 28 млн. сельских жителей, людские потери, по разным оценкам, составили от 0,5 до 1,0 млн. чел.

Десятки тысяч жизней унесла и вооруженная борьба украинских, белорусских и прибалтийских сепаратистов против советской власти, не утихавшая вплоть ло середины 1950-х гг. В Западной Украине было физически уничтожено не менее 60 тыс. “активных” националистов, на десятки тысяч шел свет и в Прибалтике, особенно в Литве. Боевые потери советских войск составили, по официальным данным, не менее 26 тыс. чел. (Россия в локальных войнах…, 2000, с.491).

А вот международную “пригонку” населения к перекроенным после войны границам к проявлениям катастрофичности не причислишь, но и малозаметными не назовешь. Так, из вошедших в состав СССР были восточной части Восточной Пруссии и южного Сахалина с Курильскими островами в 1944-1946 в Германию было переселено 1.157 тыс. немцев, а в 1946-1956 гг. в Японию - 296 тыс. японцев и айнов (Марианьский, 1966, с.193).26

В ходе окончательной демаркации новых границ с Польшей, Чехословакией и Румынией были произведены оптации, или взаимообмены территориями и населением. Особенно впечатляющими были оптации с Польшей: 6 июля 1945 года с ней было заключено Соглашение о праве на выход из советского гражданства лиц польской и еврейской национальности, проживающих в СССР, и на их выезд в Польшу, а также о праве на выход из польского гражданства лиц русской, украинской, белорусской, русинской и литовской национальностей, проживающих на территории Польши, и об их эвакуации в СССР. По состоянию на 31 октября 1946 года, из Польши в СССР переселилось около 518 тыс. чел. (в том числе на Украину - 482.109, в Белоруссию - 35.961 и в Литву - 14 чел.). В то же время обратный поток был почти вдвое большим - около 1.090 тыс. чел. (в том числе из Украины - 789.982, из Белоруссии - 231.152 и из Литвы - 69.724 чел.).27 С.Максудов и В.Кабузан приводят еще более значительную цифру переселения польского населения в Польшу в 1945-1946 гг.: 1.526 тыс. чел. Ее составили выходцы из Западной Украины (810,5 тыс. чел.), Западной Белоруссии (274,2 тыс. чел.), Литвы (178,0 тыс. чел.) и др. западных районов СССР (263,4 тыс. чел.) (Кабузан, 1996, с.234). Именно в ходе этого переселения Украину покинуло подавляющее большинство проживавших в ней поляков (прежде всего из Галиции, где до этого они были самой многочисленной нацией). Польское население Белоруссии и Литвы, в основном, не покинуло пределы СССР.

10 мая 1946 года решение об обмене населением приняли правительства СССР и Чехословакии. Семьи украинцев (11.672 чел.) и русинов (12.679 чел.) из Чехословакии переехали в УССР и были расселены в Волынской и Ровенской обл., а чехи и словаки из УССР (главным образом, с Волыни) переехали в Чехословакию: 10.275 семей., или 33.075 чел.28

В марте 1945 года обсуждались шаги по репатриации в Румынию примерно 17 тыс. ее поданных: на территории, соответственно, УССР и Молдавской ССР их проживало 13.087 и 3.967 чел. Сама репатриация состоялась, судя по всему, в июне 1945 года. Кроме того, выселению подлежали 5420 семей, или 12.852 чел., евреев, имевших и румынские, и советские паспорта (Бугай, 1995, с.218).

Как видим, сальдо практически всех послевоенных обменов были не в нашу пользу и вели к тому или иному сокращению населения СССР. Та же тенденция сохранилась и в 1950-е годы, только речь шла уже не о миллионах и сотнях тысяч, а в лучшем случае о десятках тысяч человек29.

Как бы то ни было, но предвоенная численность населения была достигнута и превзойдена только на 11-й год после окончания войны – в 1956 году.

Население России во второй половине ХХ века

Характерно, что все три демографические катастрофы пришлись на первую половину века. В плане общей эволюции населения России они настолько резко и серьезно подорвали демографический потенциал страны, что лишили ее того демографического выигрыша, который ей, как и другим странам, сулили демографический переход и вызванный им временный, но ускоренный рост населения. А когда Россия вышла из затяжной полосы катастроф и равновесие между снижением рождаемости и смертности восстановилось, было уже поздно “наверстывать” упущенные возможности роста населения России естественным путем.

На ту же первую половину века, а точнее на 40-летие между 1914 и 1953 гг. пришлись и все массовые принудительные миграции. Только за советское время в порядке внутренних принудительных миграций было депортировано около 6 млн. чел., а в порядке международных, включая сюда угон немцами остарбайтеров и насильственную репатриацию, - около 9 млн. чел.30

И тем не менее, начиная с середины 1950-х гг., население России уже не испытывало тех катастрофических ударов, которые буквально потрясли и перетрясли его в первой половине столетия. Увечья, нанесенные возрастной структуре населения, понемногу заживали и естественные демографические процессы – рождаемость, брачность и смертность – тоже понемногу - приходили в эволюционную норму. Локальные войны, в которых принимали то или иное участие советские военнослужащие, например в Корее, Алжире, Египте, Йемене, Вьетнаме, Сирии, Ливане, Анголе, Мозамбике и Эфиопии, Камбодже, Лаосе, Бангладеш и Афганистане31, а также военные акции в Венгрии и Чехословакии и пограничные конфликты на советско-китайской границе, хотя и сопровождались потерями личного состава, но потери эти, за исключением потерь “ограниченного контингента советских войск в Афганистане”, были демографически не столь уж существенными (см. табл. 1.2.3). Что же касается потерь в Афганистане, то они поистине впечатляют, не говоря уже о морально-психологическом воздействии “Афгана” и “афганцев” на социальную и криминогенную ситуации в стране.

Таблица

Таблица 1.2.3. Людские потери советских войск в локальных войнах и конфликтах

После смерти Сталина практически перестали практиковаться депортации, и новые масштабные проекты властей, требовавшие значительных перемещений крупных контингентов рабочей силы, обеспечивались несколько более цивилизованными методами (в частности, оргнабором и так называемыми “комсомольскими путевками”). Так, в ходе начатого уже в 1954 году освоения целины в Казахстане и Западной Сибири по одним только путевкам ВЛКСМ было отправлено на целину более 350 тыс. чел. (Зеленин, 1998, с.121).

В то же время дух принуждения так и не выветрился, что особенно ярко проявилось после реабилитации большинства депортированных контингентов и разрешения части из них возвращаться в родные места. Политика партии и правительства по-прежнему была весьма дифференцированной, никакой уравниловки не было.

Части репрессированных народов было предоставлено право вернуться на их прежнее местожительство на Северном Кавказе и Нижней Волге: 25 января 1957 года зам. министра внутренних дел Толстиков подписал приказ “О разрешении проживания и прописки калмыкам, балкарцам, карачаевцам, чеченцам, ингушам и членам их семей, выселенных в период Великой Отечественной войны” (Бугай, Гонов, 1998, с.288). Немцам, крымским татарам, а также туркам-месхетинцам (и прочим депортированным из Закавказья) возвращение в правовое поле гражданства было обставлено запретом физического возвращения на родные земли32.

У тех же депортированных народов, кому путь на родину был открыт, процесс возвращения начался практически сразу вслед за обретением государственности и прошел очень быстро, хотя и с неодинаковой скоростью (см. табл.1.2.4):

Таблица

Таблица 1.2.4. Доля численности некоторых из репрессированных народов СССР, проживавших в своих национальных образованиях

Быстрее всех на родину возвращались карачаевцы и балкарцы – более 80 % в 1959 году, а вот калмыки (61,2 %), чеченцы (58,2 %) и, особенно, ингуши (45,3 %) явно не торопились домой, хотя в случае с ингушами (да и с калмыками тоже) сказывалась их неполная территориальная реабилитация. Своего максимума показатель сосредоточенности этноса в своей республике у карачаевцев и чеченцев пришелся на 1970 год, у ингушей - на 1979 года, а у балкарцев и калмыков – на 1989 год.

Необходимо сказать и о так называемой третьей волне советской эмиграции, датируемой промежутком между 1948 и 1986 гг. Это, по сути, вся эмиграция периода “холодной войны”, количественно укладывающаяся приблизительно в пол-миллиона чел. (что близко результатам “второй волны”). Качественно же она состоит из двух весьма непохожих слагаемых: первое составляют не вполне стандартные эмигранты - принудительно высланные и перебежчики, второе – “нормальные” эмигранты.

Количественно доминировали, разумеется, именно вторые. Суммарные показатели третьей волны, согласно С. Хайтману, таковы: за 1948-1986 гг. из СССР выехало около 290.000 евреев, 105.000 советских немцев и 52.000 армян (Heitman S, 1987, с.108). До 1980-х гг. евреи составляли решительное большинство эмигрантов из СССР, но в 1980-е гг. они уступила лидерство эмиграции немцам.

В середине 1960-х гг. по своим демографическим характеристикам Россия значительно сблизилась с большинством промышленно развитых стран мира. Однако длительная стагнация и даже рост уровня смертности в конце 1960-х и в 1970-х гг. вновь отбросил ее назад (см. табл.1.2.5).

Таблица

Таблица 1.2.5. Изменения численности населения Российской Федерации

В начале 1980-х гг. власти СССР, озабоченные картиной демографической стагнации и очевидными перспективами сокращения численности населения в Европейской части страны, предприняли попытки стимулировать рождаемость посредством “новой” семейной политики. В 1981-1983 гг. текущая интенсивность деторождения, действительно, повсеместно подскочила, но затем последовал ее даже еще более сильный спад. Вторая похожая волна роста пришлась на 1986-1987 гг.

В 1985 г. государство решило поправить и ситуацию в области смертности. В результате одиозной “горбачевской” антиалкогольной кампании смертность резко сократилась, а ожидаемая продолжительность жизни – возросла, притом с невиданными ранее в развитом мире темпами (наилучшие показатели были достигнуты к 1987 г.). Но, как и в случае с рождаемостью, снижение смертности оказалось кратковременным явлением, за которым последовало катастрофическое ухудшение ситуации.

Демогеография ожидаемой продолжительности жизни в период кратковременного подъема также характеризовалась очевидной зависимостью - регионы с более высокой смертностью получили больший относительный выигрыш от снижения, что лишний раз подтвердило огромную роль алкогольно-зависимой компоненты смертности в территориальном разнообразии уровня процесса.

Региональные различия демографических процессов, формирующих режим воспроизводства населения (рождаемости, смертности, изменений возрастной структуры и др.), достаточно инерционны и во времени меняются медленно.

Быстрые и наиболее радикальные перемены, связанные с переходом от традиционного высокого уровня смертности и рождаемости к низким уровням этих процессов (демографический переход), в основном закончились к середине 60-х гг. В последующие десятилетия ведущей тенденцией было формирование универсального, единого типа воспроизводства населения на всем пространстве России. Можно считать, что сформировалась некая относительно стабильная или, точнее, чрезвычайно медленно трансформирующаяся пространственная картина типов режима воспроизводства в России.

Среди ее основных характеристик выделяются такие как, например, северо-восточный градиент смертности (при котором уровень смертности увеличивается при движении с юга на север и с запада на восток), концентрическая вариация уровня рождаемости, соответствующая историческому распространению социальных норм малодетных семей (наиболее низкий уровень наблюдается в центральных областях Европейской Части страны, и затем он постепенно увеличивается к югу, северу и востоку), сохранение, по выражению С.Захарова, демографического арьергарда в лице национальных республик и округов Северного Кавказа, Калмыкии, Сибири и Дальнего Востока (в них, несмотря на прогрессирующие изменения, еще сохраняются черты архаичности в демографическом поведении людей: высокая младенческая смертность, повышенная рождаемость, молодая возрастная структура и т.п.).

В 80-е гг. расселение РФ в целом вступило в стадию так называемого "интегрированного расселения", когда сети городского и сельского населения интенсивно взаимодействуют друг с другом и по существу сливаются воедино на основе стабильных и ежедневных трудовых, торговых, бытовых, культурных, рекреационных и других видов связи. Интенсивно формировались городские агломерации (ГА) - компактные и плотно заселенные ареалы территории с развитыми транспортной инфраструктурой и "маятниковой миграцией". Из отдельных ГА складывается общий опорный каркас расселения страны (ОКР), контролирующий до половины общего и до двух третей городского населения страны. Расселение в целом из некогда сплошного (повсеместного) и равномерного трансформировалось в "пятнистое", город и село без преувеличений становятся "сообщающимися сосудами".

В то же время суженный режим воспроизводства населения, установившийся к началу 80-х гг. на подавляющем большинстве территорий, уже не обеспечивает простое замещение поколений и, соответственно, рост численности населения за счет естественного прироста в длительной перспективе.

Депопуляционные тенденции в России просматривались еще с 60-х гг., когда отрицательный естественный прирост стал характерной чертой вначале сельского, а затем и городского населения Центра России. Естественная убыль сельского населения была вызвана сильнейшим миграционным оттоком молодежи из села, что какое-то время поддерживало потенциал роста городского населения, даже несмотря на низкую интенсивность деторождения в городах. Но уже к концу 70-х гг. источники поддержания положительного демографического баланса и в сельской, и в городской местности исчерпали себя. Быстро стареющая возрастная структура населения, на фоне низкой рождаемости, не уменьшающейся смертности и стабилизации миграционных потоков, подготовила тенденцию к отрицательному приросту почти на всем пространстве России. К началу 90-х гг. большинство российских регионов оказалось перед лицом неотвратимой реальности отрицательной демографической динамики.

Тенденции конца восьмидесятых и девяностых годов

Конфликтогенность этого исторического периода скорее усилилась, чем ослабла. Но изменился ее акцент: время участия в международных конфликтах прошло (в 1989 года СССР вывел свои войска из Афганистана), но им на смену пришли межэтнические конфликты внутри СССР, а затем – и внутри России. Кровавые события в Сумгаите, Шевченко, Ферганской долине, Тбилиси и др. местах привели к жертвам среди гражданского населения, но обошлись без потерь среди военнослужащих. Далее без потерь уже не обходилось, и их счет, даже по официальным данным, составил десятки тысяч людей (см. табл. 1.2.6.).

Таблица

Таблица 1.2.6. Людские потери советских (российских) войск и гражданского населения в локальных войнах и конфликтах на постсоветском пространстве

Собственно демографические процессы в России в 1990-е гг. развивались под воздействием трех важнейших факторов: 1) долговременно действующих, сформированных российским вариантом демографического перехода; 2) связанных с преодолением последствий непродуманной “демографической политики” государства в 80-х гг., серьезно дестабилизировавшей эволюционную направленность естественного развития и 3) связанных с адаптацией к меняющейся политической и социально-экономической ситуации под воздействием реформ. Во всяком случае было бы грубой ошибкой трактовать неблагополучие в демографической сфере как прямое отражение политического и социально-экономического кризиса 90-х гг.

Возмущающее воздействие государственного вмешательства в демографическую сферу в 80-х гг., было в значительной степени погашено изменениями 90-х гг. По авторитетному суждению А.Блюма и С.Захарова (1997), есть все основания предполагать, что между изменениями демографических показателей в 80-х и 90-х гг. имеется жесткая зависимость.

В начале 90-х гг. Россия в целом пребывала на переломе, наподобие тех, что бывают в послевоенное время: резкий спад производства, падение жизненного уровня, близкая к критическая масса социальных, этнических и политических конфликтов - все это, в некотором роде, есть неизбежная "разруха" после сокрушительного идеологического и экономического "поражения" СССР в многолетней "холодной войне" с капиталистическим миром. Казалось, эволюционная полоса геодемографического развития позади: лавинообразный рост числа беженцев и вынужденных мигрантов, например, - один из типических индикаторов неэволюционной фазы развития.

Однако, качественно новые пропорции эволюционных и неэволюционных черт трансформации расселения обнаруживают себя и расселении. В предшествующие три десятилетия между 1959 и 1989 гг., когда, несмотря на все колебания, тренд динамики был ясен и стабилен: сельское население сокращалось, а городское и общее население столь же неуклонно и повсеместно росли.

В начале 90-х гг. совершенно иной, чем прежде, стала динамика численности населения РФ и ее регионов. На всей территории РФ произошла смена характера соотношения естественного и механического движения населения как факторов развития расселения.

Как видно из табл. 1.2.5, рубежным оказался год 1992-й. Начиная с этого времени, городское население стало ежегодно сокращаться (его максимум, таким образом, пришелся на 1991 год и составил 109,8 млн. чел.), а сельское – расти, в 1995 году достигнув того же показателя, что и в 1885 году. Но, начиная, с 1996 года сельское население снова переменило направление своей динамики: его прирост снова стал отрицательным. Несмотря на рост сельского населения в 1992-1995 гг., общая численность населения РФ в целом на протяжении всех 1990-х гг. неуклонной сокращалось.

Впрочем, ничего необычайно резкого и неожиданного не произошло. Темпы роста городского населения, начиная еще с 60-х гг., и без того неуклонно снижались (одновременно понижались и темпы сокращения сельского населения), так что смена знака сама по себе была неизбежной, и общегосударственный кризис лишь только ускорил ее.

Среди внешнемиграционных процессов следует отметить мощный иммиграционный приток в Россию русскоязычного населения из стран “ближнего зарубежья” (то есть бывших советских республик) и усиление эмиграционного оттока в “дальнее” зарубежье, вызванное беспримерной для всей российской истории либерализации законодательства о въезде и выезде во второй половине 1980-х гг. Оно сформировало так называемую четвертую волну российской эмиграции, “девятый вал” которой пришелся как раз на начало 1990-х гг. В первой половине 1990-х гг. эмиграционный поток из России колебался вокруг цифры в 90-100 тыс. чел.33, позднее он несколько сократился. Поскольку этот период, в сущности, продолжается и сейчас, его количественные оценки нужно обновлять ежегодно. А всего за горбачевскую и ельцинскую эпохи пространство бывшего СССР покинуло около 1 млн. чел.

Костяк “четвертой волны”, как и волны третьей, составили эмигранты по этническому признаку. Речь идет в первую очередь об этнических немцах и евреях (в меньшей степени - о греках и армянах34, в еще меньшей степени и в самое последнее время - о поляках и корейцах). Фактическое начало (точнее, возобновление) новой еврейской эмиграции датируется апрелем 1987 года, но статистически это сказалось с некоторым запозданием. Принципиально новым моментом явилось наличие третьего, наряду с Израилем и США, центра притяжения еврейского населения на постсоветском пространстве, а именно Германии, создавшей правовые предпосылки для иммиграции не только немцев, но и евреев из стран бывшего СССР.

Что же касается собственно немецкой эмиграции из СССР в ФРГ, то она началась еше в 1951 году, когда выехал 1721 этнический немец. 22 февраля 1955 года Бундестаг принял решение о признании ФРГ гражданства, принятого во время войны, что распространило действие “Закона об изгнанных” на всех немцев, проживавших в Восточной Европе. Уже к маю 1956 года в немецком посольстве в Москве скопилось около 80 тыс. заявлений советских немцев на выезд в ФРГ (Кригер, 1997, с.5). В 1958-1959 гг. число немецких эмигрантов составило 4-5,5 тыс. чел. Долгое время рекордным был результат 1976 года (9.704 иммигрантов). В 1987 году “пал” 10-тысячный рубеж (14.488 чел.), после чего практически каждый год планка поднималась на новую высоту (чел.): 1988 г. - 47.572, 1989 г. - 98.134, 1990 г. - 147.950, 1991 г. - 147.320, 1992 г. - 195.950, 1993 г. - 207.347 и 1994 г. - 213.214 чел. В 1995 г. планка устояла (209.409 чел.), а в 1996 г. - двинулась вниз (172.181 чел.), что объясняется не столько политикой воссоздания благоприятных условий для проживания немцев в Казахстане, России и т.д., сколько предпринятым правительством ФРГ ужесточением регламента переселения.

Тем не менее 1990-е годы стали, по существу, временем самого что ни на есть обвального исхода российских немцев из республик бывшего СССР. Всего оттуда в ФРГ за 1951-1996 гг. переселилось 1,5 млн. немцев и членов их семей. К началу 1997 года в Казахстане, по некоторым, осталось менее 1/3 проживавших там ранее немцев, в Киргизии - 1/6, а в Таджикистане немецкий контингент практически исчерпан. Интенсивность немецкой эмиграции из России гораздо ниже; мало того, отмечается заметная немецкая иммиграция из среднеазиатских государств в Россию (Бине, 1997, Кригер, 1997, с.5).

Таблица

Таблица 1.2.7. Динамика потока немецких переселенцев из б. СССР в Германию

Если - в начале 1990-х гг., т.е. приблизительно на момент распада СССР - из России и Украины (а также Туркмении) выехало около 14-15% имевшегося там немецкого населения, то из Казахстана, Киргизии, Узбекистана и Таджикистана - порядка 20-25%, а из закавказских республик - даже более 35% (Heinkel, 1994, сс.445-458). Эти различия достаточно показательны для того выталкивающего давления, которому подвергается немецкое население на территории бывшего СССР. И сегодня в общем потоке немецких репатриантов из б. СССР за 1992-1996 гг. доминирует Казахстан (в среднем 56,0 %), хотя его доля при этом (так же, как и государств Средней Азии) неуклонно снижалась: доля же России, напротив, росла и составила, в среднем, 32,7 %.

Вениамин Петрович Семенов-Тян-Шанский в демографическом контексте века

Так уж сложилось, что В.П. стал очевидцем всех трех демографических катастроф XX века в России. Однако в первое десятилетие века, когда он работал над “ГД”, он не только не мог их предвидеть, - он их даже помыслить себе не мог. Его собственная смерть в блокадном Ленинграде стала частицей того 600-тысячного мора, которым обернулась война для его родного города, и той чудовищной цифры в 27 миллионов человек, которой оцениваются сегодня общие потери населения СССР в результате войны35.

А разве мог ли он представить себе чудовищные этнические последствия Второй мировой войны, в особенности Холокост - последовательное и поголовное истребление евреев? А ведь Россия, насчитывавшая в начале столетия самое многочисленное еврейское население в мире (более 5 млн. чел.), закончила век где-то посреди первой десятки стран и всего с 200-300 тысячами евреев среди своих жителей (в чем, правда, велика “заслуга” и суженного демографического воспроизводства и усиленной эмиграции среди оставшихся в живых).

В контексте же развития расселения и, в частности, тех его аспектов, на которых останавливался сам В.П., главным направлением спрогнозированных им изменений действительно стало мощное возвышение городских форм поселений, а вместе с ними – и азональных типов расселения (за исключением, быть может, рыболовного). Особенно это касается горнозаводского, железнодорожного и курортного типов, мощноє наложение которых на зональные структуры не просто "смазало" сложившийся рисунок расселения, но коренным образом перестроило сами эти структуры. Сама азональная типология безусловно обогатилась за столетие: например, за счет “наукоградов”, к числу которых можно отнести и качественное большинство так называемых “закрытых городов”.

Почти все столетие прошло под знаком ускоренной урбанизации, проявившейся как в возникновении новых и росте старых городских поселений, включая сюда и поселки городского типа. Но городское и сельское расселение уже далеко не столь обособленны и автономны, как это было в начале века. На смену достаточно примитивным стадиям эволюции расселения - автономному и концентрированному расселению, в терминологии Ж.Зайончковской, пришла следующая стадия – интегрированное расселение.

Появились характерные для нее качественно новые урбанистические образования смешанного типа - городские агломерации, конурбации (слившиеся города), мегалополисы. Это, по сути, мощные узлы и ареалы концентрации как городского, так и сельского населения, на их основе формировался и опорный каркас расселения.

Конечно, произошло это отнюдь не повсеместно, а лишь в наиболее мощных узлах концентрации промышленно-городской жизни. Но и там, где и до наших дней преобладает сельское расселение, характер его территориальной структуры так же претерпел внутренние и весьма разительные трансформации36.

Получить документ в формате Microsoft Word (в архиве ZIP)

Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен / Под ред. Т.Нефедовой, П.Поляна, А.Трейвиша. - М.: ОГИ, 2001


1 Подсчитано Г.А.Куманевым (См.: Возрождение , 1986, с.7). По округленной немецкой оценке, под их властью находилось 2 млн. кв. км с населением около 70 млн. чел. (Europa .., 1943, s.18).

2 По данным переписи 1939 — 84,9 млн. чел., или 44,5% (К 50-летию победы, с.24).

3 Именно эта цифра приводится и в отчетности Комитета по Четырехлетнему плану за 12.02.1942, трудозадействованных было 21.924 тыс. чел., из них 95 % (20.846 тыс.) — в сельском хозяйстве (ЦХИДК, ф.700, оп.2, д.17, л.126; весьма близкие цифры — 22 и 20,8 млн. занятых — приводит, по состоянию на 17.09.1942 — и Р.-Д.Мюллер: см. Muller, 1990, s.774). В литературе, впрочем, встречаются и другие оценки. Так, Г.А.Куманев минимальной цифрой попавших под оккупацию считает 70 млн. чел. (Куманев, 1991, c.16), а Н.Г.Павленко — даже 80 млн. (Павленко, 1989, с.278). Не отстает и А.А.Шевяков, называя патетическую и, на наш взгляд, сознательно завышенную цифру в 78 млн., очищенную от военнослужащих. Самую же “скромную” оценку встречаем у Р.-Д.Мюллера — 55 млн. чел. (Muller, 1991, s.234).

4 Reichsministerium fьr besetzten Ostgebiete. Ядром министерства стала “Политическая служба по восточным делам” (Politisches Amt fьr den Osten), созданная 31.03.1941 и переименованная 20.04.1941 в “Центральный отдел по восточной политике” (Zentralabteilung fьr die Behandlung von Ostfragen). Руководство этими органами осуществлял лично рейхсминистр А.Розенберг, стоявший до этого во главе внешнеполитической службы НСДАП.

5 Управлялись они гауляйтерами, то есть наместниками нацистской партии, что принципиально ничем не отличалось от первых секретарей обкомов ВКП(б).

6 См. главу 3.5

7 Гительман, 1995, с.18. Если в 1870-х гг. их доля среди всех российских иммигрантов в США составляла 42 %, то в 1880-е гг. - уже 58 %; в 1890-е и 1900-е гг. она снизилась до 36 и 44 % (Попов, 1998, с.30-31).

8 Впрочем, счет такого рода потерям был открыт еще во время войны с Японией в 1904-1905 гг., когда Россия потеряла более 50 тыс. чел. убитыми и около 60 тыс. взятыми в плен (см.: Население России в XX веке…, с.24-25).

9 См.: Хольквист, 1998. Впрочем, аналогичные идеи имели хождение и популярность и в соответствующих кругах Германии и Австро-Венгрии.

10 Эта оценка принадлежит Эрику Лору, защитившему в 1999 в Гарвардском университете диссертацию о политике России ко отношению к инородцам во время Первой мировой войны (см.: Хольквист, 1998, с.38-39).

11 Например, запрет на приобретение или аренду земли, дискриминационные ограничения и “нормы” при поступлении в гимназии, реальные училища, университеты и т.п.

12 20.05.1931 все спецпоселки были переданы в ведение ОГПУ.

13 Так, в Северном крае верхним потолком людности спецпоселка считались 120 семей (Ивницкий, 1996, с.232)

14 В целом это составило лишь около 1/5 всех раскулаченных в 1930 г. (весной выселение было временно приостановлено в связи с начавшимся севом и “перегибами” в коллективизации и раскулачивании).

15 На Урал в 1931 г. планировалось переселить 55 тыс. семей, из них 30 тыс. из Украины, 15 тыс. с С.Кавказа и по 5 тыс. из Белоруссии и Ивано-Вознесенской обл. (Ивницкий, 1996, с.191-192).

16 Земсков, 1994, с.118, со ссылкой на: ГАРФ, ф.9479, оп.1, д.89, л.205 (в более ранней работе он приводит несколько иное число семей- 384.334: см. Земсков, 1990, с.3). Число прибывших на место всегда было меньше количества высланных, чему виной высокая смертность при транспортировке и побеги.

17 Всех бывших коммунистов, исключенных за срыв хлебозаготовок, высылали, наравне с кулаками, в северные области (Ивницкий, 1996, с.215.).

18 См.: Ивницкий, 1996, с.203-225. Этот закон предусматривал и расстрел и не предусматривал амнистии.

19 См.: Зеленин, 1989, с.11; Ивницкий, 1996, с.211. Н.В.Палибин (возможно, ошибочно) приводит несколько другой перечень занесенных на черную доску станиц: Темиргоевская, Уманская и Полтавская. Описывая процесс выселения из Полтавской, свидетелем чего он являлся, он подчеркивал, что в данном случае высылке, причем под угрозой расстрела, подверглись также колхозники- середняки и бедняки. См. приказ № 1 коменданта станицы Полтавской Славянского района Северо-Кавказского края Кабаева от 17.12.1932 о выселении за саботаж хозяйственных мероприятий советской власти всех жителей станицы, кроме “доказавших на деле свою преданность” (Палибин, 1988, с.152-153 и 193-196).

20 Сама по себе практика принудительного расселения демобилизованных началась еще раньше, по крайней мере в 1929-1930 г., когда прорабатывалась идея создания “красноармейских колохозов” вдоль границ СССР. Так, например, в 1931 г. ЦК ВКП(б) и Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б) приняли совместное решение о направлении двух полков демобилизованных красноармейцев на строительство Вахшской ирригационной системы в Таджикистане (См.: Курбанова, 1993, с.59).

21 Правильнее было бы сказать - по "оседланию"!

22 За 1926-1939 гг. число казахов сократилось на 867,4 тыс., составив всего 3.100,9 тыс. чел. (см.: Зеленин, 1989, с.6). Ср. другую оценку - 1.321 тыс. чел. - в: Абылхожин, Козыбаев, Татимов, 1989, с.65-67.

23 См.: Осокина, 1991. Примечательно, что данные по естественному приросту в Казахстане в центральные статорганы не поступили.

24 См. Бугай, 1992, с.42, со ссылкой на: ГАРФ, ф.3316, оп.2, д.1668, л.1.

25 Куповецкий, 1995, с.134-155 (см.: Kupovetsky, 1994, р. 25-35). См. также: Клокова, 1995, с.79.

26 При этом корейцев, переселенных на Сахалин японцами, не тронули и оставили на острове.

27 См. в “Особой папке Сталина” (ГАРФ, ф.9401, оп.2, д.139, лл.299-303). Практически те же данные приводит и А.Марианьский (Марианьский, 1966, С.130)

28 Бугай, 1995, с.224, со ссылкой на: ГАРФ, ф.Р-9401, оп.2, д.170, л.130-131.

29 Так, 28.04.1955 Совет Министров СССР принял Постановление № 858-517с “О репатриации из Советского Союза в Польшу, Чехословакию, Венгрию, Румынию, Болгарию, ГДР, Корею, Китай находящихся на территории СССР граждан этих стран”. Например, обще число репатриировавшихся в 1958 году в Польшу составило, по некоторым данным, около 87 тыс. чел., а в 1959 году – около 30 тыс. чел. (см. Морозов, 1998, с.31, со ссылкой на: RO’I, Jaacov. The struggle for Soviet Jewish emigration, 1948-1967. Cambridge University Press, 1991, p.254.)

30 Тут, впрочем, неизбежен двойной учет, скажем, остовца и репатриированного (см.: Полян, 2001).

31 на официальном языке они назывались “оказание военно-технической помощи другим странам” или “ликвидацией пограничных военных конфликтов” (Гриф секретности снят, 1993, с.394-407).

32 Аналогичный запрет был фактически наложен и на корейцев, хотя они не входили в число спецпоселенцев.

33 Вероятно, фактическая эмиграция несколько больше официальных данных, так как эмигрантами становятся и некоторые из тех, кто выезжает на короткий срок по туристской визе.

34 Необходимо отметить, что ранее армянская эмиграция играла более существенную роль, чем теперь. В 1950-е гг. 12 тыс. чел. эмигрировали во Францию, а за последующие 30 лет - 40 тыс.чел. в США (см.: Heitman, 1987, с.108).

35 См. соответствующий обзор в: Полян, 1996.

36 См.главы 3.1-3.5